Этой ночью будет нежно телом ближе руки ниже шепотом знакомимся

Этой ночью будет нежно, телом ближе, руки ниже.

Будет все, как и прежде, но только не будет тебя. Или будешь цветком - удивительно синим и нежным. И отчаянно Я спущусь в эту ночь серебристым, душистым дождем. Она переложила сумочку из правой руки в левую и потянула на себя хорошо знакомую дверь. .. Я - его продолжение в этой жизни. Этой ночью будет нежно, телом ближе, руки ниже. Шепотом знакомимся, взглядами смущаемся. Все романы, мысли прочь. Только ты, я вновь и вновь. Меня вставляешь, ты этого хочешь Этой ночью, будет нежно. Телом ближе, руки ниже. Шепотом знакомимся Взглядами смущаемся.

И едят сахарный творог в шоколаде, удивляясь, почему шоколад, как эскимо, не тает. Да и закаты какие тут славные.

  • Текст песни SaNni - Ломбада-Румба
  • Images by gafurova_20
  • Этой ночью будет нежно, телом ближе, руки ниже.

На рассвете день встречается с ночью и они шепчутся в пустоте горизонта, лишь бы не пробудить жителей города. Ночь и день переговаривают друг другу: И говорят не наговорятся. Проще простого их разговор подслушать, только некогда кому, поскольку наступает час подъема.

Это с вечера горожане устраивают отдых в концертных залах, в кафе, парках и на стадионах. Это поздним вечером жители ходят гулять к. А утром усталые, но довольные карло-либкнехтовцы расходятся по заводам и фабрикам вершить непростую радость работы.

Труженники из близлежащих Николаевки, Артемовска, а то из самого Донецка, а то еще - из Тельманово или Тореза, не знают радости меньшей, чем карло-либкнехтовцы, ибо здесь все равны, без расовых или национальных неприязней. На заводе огнеупоров, где рядом с линией шамотных готовят магнезиальные огнеупоры, а на соседнем участке - динасовые, друг к другу рабочие обращаются не иначе, как брат.

Вдоль цехов огнеупорных кирпичей, огнеупорных порошков и обмазок только и слышно распевное: И когда по природе в разделе "Химия" выстраиваются рядом огнеупоры основные, кислые и нейтральные, то навстречу этой неорганической разности выходят органические по духу рабочие с другого края эволюции и в таком единстве материала и любви вкушают карло-либкнехтовцы всеобщее достойное братство.

От Карло-Либкнехтовска спешат вагоны с огнеупором до самых до окраин, и уже там, в неведомой Тьмутаракани, кладут благодарные тьмутараканы печи, топки, теплотехнические агрегаты под слагаемые о карло-либкнехтовцах легенды. Он шел от Карло-Либкнехтовска вправо и безразборчивая тоска бередила грудь. Что ищет он в далеком краю? В неведомости чужих городов, где вряд ли сыскать счастье, равное карло-либкнехтовскому.

Где люди незнакомы искренней чужбинной грубостью, где предстоит понять, что кинул он в краю родном. Он движется во главе рассветного тумана, бросая прощальные взгляды на мандариновый купол Мраморного Дворца. Попугаи с колибри парят над полями созревших ржи и кукурузы, а в рисовых чеках плескаются достойнейшие ужи, поглядывая из воды на уборочные комбайны: И так шагая по шоссе, он волнуется прощаться и волнуется встречать.

Он уходит от узнанных благ навстречу бурям волнений. Как парусник поворачивает на иной галс носом против ветра, так и он в сухопутном оверштаге выходит всему навстречу, о чем пока еще нипочем не знает.

Так трудно ночь страдает о своих детях и Толстый Гуго забыть давно забыл, как ночь страдает о своих детях, если бы не шел дождь. Инкубус льнут к суккубус скрываться от воды неба, или вода и небо здесь непричем какая разность?

На то она и ночь - ночью выживаешь парой. Гуго не помнит, чтобы велось.

Текст песни SaNni - Ломбада-Румба перевод, слова песни, видео, клип

С тех пор, как Империя приняла за всех заботу на себя, поступки явлений природы воспринимаются неизменно как благо. Все есть благо, и ничего нет не благо, и только благодарение остается, только вдохновение благодарения и остается в ночи Империи и в ее дождях. Ты не одинок, если Империя. Ты не одинок, если Империя с. Ты везде, если Империя везде. А что бы это, если уже не счастье? Был ли одинок Гуго в ночи?

Текст песни Ты моя "" давай танцуй со мною до утра и до упаду, слова песни

Беспрерывно он шел по дождевым камням и камни беседовали с Гуго, как предпочитали: Толстый Гуго знал беседу камней и скольких из них обговорили его подошвы, и каким, наконец, камнем был для камней Толстый Гуго, и был ли камень, кoтoрым Толстый Гуго оказался бы недоволен.

А дождь затемнял камни вовсю. Едва высвечивал Толстый Гуго нижние их лбы, камни лихо кокетничали и ломали луч бледного цвета на мозаику отражений, на в трепетных бликах головокружение сквозь торжественность ночи.

Те же из камней, кто уходил на дно лужи и глядел в Толстого Гуго оттуда полными слез глазами, выдувая дождевые пузыри из печали лужи на ее поверхность, те камни неизменно были друзьями Гуго, поскольку даже там, куда не ступал Гуго, знал Гуго: Будь Гуго не столь толст, он наклонялся бы к камням и узнавал их ладонью, ласкал языком, находя родственную шершавость, и прислoнял бы свой лоб к холодным лбам тротуаров, если бы не был столь толст Толстый Гуго. Оттого с камнями он менее не одинок, чем с ветром.

Это и незаметно, как Гуго улыбается, а ветер его понимает: В это мгновение улыбается Гуго не от беседы даже, а ввиду доброго расположения. Ветер же отвечает Гуго и Толстый Гуго слышит, как набухает без фундамента близкое здание, сразу зависло, раскачиваясь корнями этажей, перемигиваются стекла тысяч окон.

А раньше разрывает здание изнутри дичайшим ветром, вой и вопли ветра в очумелах пустотой объемах квартир, еще снизу можно разглядеть провал черного квадрата, но одновременно увидеть всплеск кирпичей, рухнувших в ночь пыльного распада. Ветер смеется их атомами, собирая из кирпичей животных, жестью громыхают кирпичи на ветру, больше не веря вернуться в контур здания, и ветер жонглирует зернами атомов желтых, жабьих, жаренных, пока не устанет смеяться совместно с Толстым Гуго заодно.

Гуго не помнил, было ли такое время, когда к ним подсоединялись звезды - и ветер, звезды и Толстый Гуго беседовали о чем-то таком и о чем-то своем смеялись.

С давних пор звезды не появлялись. В том была вина и Толстого Гуго. Он толстел и отбирал часть неба, небо отбирало часть звезд, но все это представлялось лишь ничтожной долей перед явлением Пирамиды. Поймут ли потомки, сколько сил отдано Империей на то, чтобы завладеть небом? Отовсюду, от каждой стороны границ, от любого номера в очереди видна была Пирамида. Всякий взгляд в небо был взглядом в Пирамиду, и сразу взгляд вытесняла память, и всякого cмотрящегo не оставляла мысль о величии Пирамиды: То, что небо растолстело непомерно, надеясь вместить Пирамиду, не радовало и не огорчало, не рыба и не мясо, не сном и не духом, не блядь и не термометр, не работает и не ест, не в сказке сказать и не пером описать, не в пизду и не в Красную Армию, не к селу и не к городу, не кола и не двора, не сущего и не не-сущего, не жизни и не смерти, не мытьем и не катаньем, не какатаньем, не какакатанием и не касалось.

Уже столько многих лет прошло со дня смерти Сама, что вряд ли кто помнил, как было. Иначе было вряд. Толстый Гуго словно не помнил как все началось и откуда такое нынешнее состояние природы в Империи. А противоположный очереди тротуар прекращался стеной, сквозь узкие бойницы которой проглядывала бескрайность околоимперского поля, но и над ним не было неба, поскольку небо давно занимала Пирамида, даже не важно занимала или нет - Толстый Гуго вошел в Империю. Противоположный очереди тротуар был пуст, клочки бумаг и мелочь мусора словно отталкивались тротуаром кучковаться у бордюра дороги, оттого тротуар лучше именовать голым, безжизненным и странным Крупной каменной кладки стена длилась вперед и вверх грязным серым фоном, скрывая пространство неба.

Очередь через дорогу смотрелась не менее серо и не менее странно. Тут же продавец зонтов предложил Гуго на выбор черный, черно-серый и черно-синий, а Гуго стоял всего в метре от границы Импевии, от той, солнечной ее стороны, и не мог наудивляться, как так в метре от солнца - дождь.

Продавец зонтов улыбался в ответ, скорее всего, заискивающе, проблеивая без пауз, но с намеком на цезуру. Едва Гуго приобрел зонтик а зонтик словно ничего не стоил, да и откуда у Гуго имперские деньгимигом продавец зонтов рассмеялся истеричным смехом Фигаро, отчего идти вглубь Империи уже не хотелось, а близко стоящие в очереди подхватили смеяться вороньими голосами и кто-то выкаркивал: Он ни в какую забыл, как занял очередь, не подозревая, куда в ней идти, забыл, сколько ему тогда было лет и откуда пришел Гуго в очередь до конца срока жизни, в то время вовсе не толстый Толстый Гуго.

Он исключительно не вспоминал своего предшественника, такого же толстого, как ныне сам Толстый Гуго, идущего тяжело вдоль очереди мимо дождей и ночи.

Его боялись, его боготворили как распорядителя судеб, но теперь Толстый Гуго не вспоминал до какой высочайшей степени благоговерил он тому Толстому Гуго. Или Пирамида уже была построена? В центре Империи, должно быть, веками стояла Пирамида высотой в небо, и уже не имело значения, кто был раньше: Пирамида или Сам, а лишь одно стоило значения: Пирамида всем гигантским основанием заполняла центральную площадь Империи, так что площади словно не существовало, и только имя ее произносилось с должным трепетом.

Все давно помнили, как строилась Пирамида.

SaNni - Ламбада Румба NEW 2017 (CMusic)

Фундамент ее закладывали в самом центре Империи, в точке схода всех начал природы. Первая плита легла в полюсе Пирамиды, а уже от нее, строго по направлению концов света, разместили четыре плиты основания.

И только тогда возвели на центральную плиту избранных граждан Империи, чтобы придать их тела высочайшей милости. Толпы празднично разодетых граждан восходили на плиту с блаженными улыбками. Они тащили забавных детей за руки, или в колясках, или на руках несли женщины своих детей вслед мужьям, и так семьями становились на центральную плиту напротив Сама.

С высоты временной трибуны Сам приветственно махал рукой и по-отцовски тепло напутствовал словом и тезисом. И мамы показывали на Сама детям, и шептали на ухо: Это Сам," - а малыши отвечали на взмах Сама произвольными ручками, и песни о величии Сама словно с неба спускались сродни райской музыке. Возможно, это был Париж или Берлин, быть может, Нью-Йорк или какой-то другой мегаполис. Его огни горели так ярко и маняще, что хотелось просто шагнуть вперед и пойти по воздуху, перестав подчиняться земным законам физики.

Чувство свободы брало меня в плен, но переступить через ограждение я боялся. Когда я приходил в эти сны, то узнавал её по аромату духов. Это было неповторимое сочетание чего-то легкого и цветочного, с чем-то более резким и долгоиграющим.

Поверьте мне на слово, в жизни я не встречал ничего подобного, и поэтому был крайне поражен тем, как каждый раз моё бессознательное навязчиво наполняет атмосферу сна её запахом. Во снах мы были практически близки Мы не видели друг друга - мы просто осязали.

Этого было достаточно для того, чтобы сойти с ума и прикоснуться своими дрожащими руками к сумасшествию страстной любви. Да, признаюсь вам, что я сбрендил настолько, что реальный мир потерял для меня всякое значение. В нём я больше не видел смысла. Я не общался с друзьями, перестал отвечать на звонки и писать триллер. День и ночь я лежал на спине на своём диване, смотрел в потолок и то взлетал в сновидения, то вновь возвращался в.

Грёзы стали для меня удивительным антидепрессантом, главным сюжетом жизни, в которые хотелось возвращаться ежесекундно и с каждым разом на дольше и дольше. Я ничего не ел уже несколько дней. Выпивал немного воды и обессиленный вновь ложился на диван, чтобы скорее встретиться с. Ведь именно она - главная героиня моих произведений, ось всех сюжетов и умозаключений, всегда ждала меня в вечной ночи Всё, что нас разделяло, мы находили во снах и безнадежно теряли там.

В мире людей было до того мрачно и грустно, что мне хотелось исчезнуть из него, разочароваться до самого конца и умереть. Я много курил и постоянно думал то о ней, то о своём бездарном триллере, в котором так много жестокостей и правды. Иногда, открывая глаза в реальности, и ощущая приток новых мыслей и удивительного заряда энергии, вновь окунался в работу, продолжая путешествовать вместе с героями триллера по разным закоулкам Новосибирска, наполнять произведения деталями и проклинать всех и вся за отсутствие доброты в мире.

По двадцать минут мешая кофе ложкой, я, словно, психически больной человек смотрел в одну точку и думал: Я стал уверенным, что восполню отсутствие красок, перенеся их из своих снов. Надежда на то, что ночь будет небывало цветной манила меня как можно быстрее закончить очередной день, вонзить точку посреди абзаца рассказа и закрыть. Еще чаще я думал о её словах касательно черного и белого квадрата, белого мела и пылающего угля.

На каком полотне и чем рисую свою жизнь я? Это замыкало меня по несколько часов. Я выключал сотовый телефон, чтобы никто не смел меня побеспокоить, стоял на балконе, сидел в кресле, лежал, стоял в центре комнаты, но постоянно рассуждал об. А вы можете легко ответить на эти вопросы? Кто вы - черный квадрат или белоснежный лист? Что в ваших руках: Находя ответ, я тут же странным образом терял его в своём сознании, огорчался и панически боялся не найти вновь.

Моё настроение стало зависимым от грез и ночных мечтаний. Врываясь в сновидение, я, зачастую, обнаруживал на столике открытую бутылку красного или розового вина, аккуратно нарезанный небольшими треугольниками швейцарский сыр: Скажи, что я права, не тяни, прошу тебя, - говорила она напротив.

Тридцать три урода (Зиновьева-Аннибал)

Я видел только кулон со знаком зодиака на золотой цепочке, её красивые глаза и дивные светлые волосы. Мне кажется, в мире снов вообще нет границ и пределов Можно летать, можно беззаботно смеяться, не думая о том, что будет завтра Ты откроешь глаза, и я открою. Мы проснёмся где-то далеко друг от друга, а если случайно пересечемся в твоём городе, то ты Аксиома, которую невозможно доказать. Она высоко поднимала фужер.

Я следовал за. Наши ночи были такими, словно, завтра вообще не существовало, словно, слово "завтра" придумал тот, кому плевать на. Она играла мне на пианино свои мелодии, я подбирал рифмы к её песням и вместе мы были одним целым - кофе и сахаром, кофе и сигаретами, вином и поцелуями, ночью и днём, опиумом и кайфом.

Мы были сновидениями друг друга, в которых всё, реально. Мы знали друг о друге так много и так мало, но нам хватало и. Увы, каждый раз я понимал, что наши встречи не вечны, что рано или поздно нам придётся расстаться. Через тексты и слова, через предложения и абзацы ты управляешь моими чувствами. Я не знал, что ей ответить, поэтому просто молчал, а она меланхолично продолжала: Наверное, тебе ближе закат, а быть может и рассвет. Ты хочешь полноценно ощутить меня?

Нужно оставаться в своей фантазии до предела, даже если она заведет тебя на самый край, - написала она ответ, но тогда я еще не понимал о чем речь. Как ты могла подумать?! Но ты ничего не знаешь о них! Здесь так нежелательно кричать! Здесь так бесполезно кричать, что можно сорвать голос, но не добиться желаемого.

Я кивнул и резко встал. Стул с грохотом повалился на пол. Я не думал поднимать его, ведь вновь услышал эту прекрасную, манящую за собой музыку. Совершенно не умея танцевать в реальности, я принялся кружиться с этой девушкой, зная только её цвет глаз и волос, её запах и видя перед собой небольшой кулон со знаком Девы.

Тучи вновь расступились, на небесном полотне появились яркие звезды и кокетливо выглянула из-за тучи луна. Она промолчала, положила свою голову на моё плечо и наступила тишина. Так тихо не было никогда в моей жизни, никогда в моих снах, никогда в моих видениях и переживаниях. Всё прошлое отступило на задний план, померкло и исчезло. Эту ночь мне не забыть. Я чувствую на себе их боль!

Музыка приятной теплотой связала наши объятия. Она тонким голоском прочла следующие строки: Я вновь провёл руками по воздуху. Мне хотелось стать к ней ближе. От прикосновений невольно пробежала волна мурашек от шеи к груди и ниже Ты так часто описывал меня в образах жестоких и беспощадных фурий, прекрасных и меланхоличных девушек, истеричных и психопатичных стерв? Кем я была для тебя? Я смотрел на то, как звезды кружатся в танце, образовывая всё новые и новые созвездия, навевая мне всё новые и новые строчки.

Я сходил с ума в очередном сне. Кончиками своих волос ты прикасалась к моему раскаленному телу и приводила его в комфортное возбуждение; потом ты обретала форму штиля - тишины, забвения; ты исчезала, но я чувствовал, как ты блуждаешь между явью и миражом, не давая мне покоя.

И я ей останусь навсегда, - прокомментировала. Ведь ты не откажешься? Кивнув головой в знак согласия, я вновь сел за столик и переводя взгляд с горизонта в небо, принялся ждать еще больших чудес. Уверен, что у вас, мои благосклонные читатели, хватит воображения представить то, как вычурно и прекрасно в воздухе появились десять скрипок, как из ниоткуда возникли белый и черный рояль, а близ наших столиков заиграли виолончелисты. Чудеса заключались в том, что музыкантов не .